Владислав Крапивин. Лужайки, где пляшут скворечники
Книги в файлах
Владислав КРАПИВИН
Лужайки, где пляшут скворечники
 
Роман Безлюдных Пространств

<< Предыдущая глава | Следующая глава >>

 

II. Герда и Кей

1

 
Стихи сочинил шестилетний Кешка Назаров по прозвищу Кей. Он принес их в редакцию лагерной газеты "Дружная смена".
Редактором газеты был Артем Темрюк.
Почему его сделали редактором, Тём не понимал. Видимо, за "ученый" вид и очки. Писать заметки Тем не умел ну вот ни настолечко. Правда, он мог разрисовывать фломастерами заголовки, но это же дело художника, а не редактора! Но художником был Мишка Сомов.
Поскольку журналистских способностей Тем не проявил, настоящим редактором сделалась вожатая Шура – решительная девица с квадратной фигурой и толстыми косами. К Тему она испытывала некоторую симпатию – наверно, от того, что, как и он, ходила в очках. Тем сделался у нее "на подхвате". Бегал по отрядам и выпрашивал у пацанов и девчонок "ну. хоть две строчки про последние новости". Тыкая двумя пальцами, перепечатывал ребячьи каракули на допотопной машинке "Олимпия". Иногда помогал "худреду" Сомову раскрашивать буквы...
Однажды Шура велела Артему нарисовать объявление о литературном конкурсе. Пишите, мол, дорогие ребята, сказки и рассказы, поэмы и сонеты, трагедии и комедии и несите в редакцию любимой газеты. Лучшие творения напечатают. А за самые лучшие выдадут призы.
Ватманский лист с объявлением Тем прибил к фанерному щиту рядом с умывальниками. Народ сбежался. Оценили фигурные разноцветные буквы ("Во Тём-Тём расстарался!" – "Рюк, да ты, наверно, все лагерные фломастеры извел!" – "Труд художника весом, краски как у Пикассо!" – "Не Пикассо, а Пикассо!" – "Наградить бутылкой кваса!").
Однако никто не кинулся создавать немедля прозаические и поэтические шедевры. Позубоскалили и тихо рассосались, ничего не пообещав. Артем растерянно скреб макушку. Признаться, он ждал иного результата... И вдруг его легонько тронули за локоть.
Рядом стоял худой пацаненок с пепельными, подрезанными ниже ушей волосами. И вопросительно глядел на Тема серыми глазищами – такими, что им тесно было на маленьком треугольном лице с носом-клювиком, с припухшими обветренными губами и острым, украшенным коростой подбородком.
– Тебе чего? – осторожно сказал Тем. Люди такого размера и возраста казались ему слишком хрупкими.
Малыш переступил разбитыми сандалетками, заправил в цветные трусики белую, измазанную земляничным соком и золой матроску, глянул на объявление, потом вновь на Тема. Сипловато спросил:
– Можно, я сочиню стих?
– Конечно! Здесь же написано! Стихи, сказки, рассказы! Что хочешь!
– Я стих...
– Валяй! – Тем не ждал от новоявленного стихотворца полноценных строчек – совсем же кроха. Но рад был, что хоть кто-то откликнулся на разноцветный призыв.
– Пиши и приноси в штабной домик. Там редакция.
Малыш кивнул, снова поправил матроску и пошел. Глядя ему вслед, на мятый синий воротник, Тем вспомнил, что юное дарование кличут Кеем. Как героя "Снежной королевы". "В самом деле, этакое скандинавское дитя, – подумал начитанный Тем. – Только для настоящего Кея мелковат"...
Кей пришел в редакцию сразу после тихого часа. Протянул Тему мятый тетрадный листок. И молча остался у двери – ждать редакторского решения.
Кривые строчки были написаны синим карандашом, печатными буквами.
 
С т и х
 
Ёлки-палки, лес густой.
Путь по лесу непростой.
Там колючие шипы
Всех хватают за штаны.
 
Но за лесом тем, я знаю,
Сто волшебнистых лужаек.
Солнце светит с высоты
На цветущие цветы.
 
Там избушки бабов Яг
С топом пляшут краковяк.
Здравствуй, месяц и луна,
Здравствуй, странная страна.
 
Впрочем, запятые и точки Тем расставил мысленно, на бумаге их не было. Зато хватало ошибок. Например "ёлки-палки" было написано слитно, а "непростой" – через "а". Но разве в этом дело? Все равно это были стихи! И Тем протянул листок вожатой Шуре. Она и вожатый Демьян (влюбленный в Шурины косы) сдвинули над листом головы. Над ними навис художник Мишка Сомов. Из-за его плеча высунула голову длинная Кристя Самсун – командирша второго девчоночьего отряда и главная репортерша "Дружной смены".
Мишка хихикнул. Шура искоса глянула на него. И сказала деловито:
– Ну что же, Назаров. По-моему, это неплохо... А откуда ты знаешь про танец "Краковяк"?
– Мы его разучивали в детском саду. Это польский танец, его в городе Кракове придумали.
– Какой эрудит! – шепотом восхитился Демьян.
– Чего? – подозрительно сказал Кей. Он по-прежнему топтался у двери.
– Я говорю, что ты знающий человек, – разъяснил кудрявый Демьян.
– А почему он написал, что избушки пляшут "со стопом"? – придирчиво вмешался глуповатый художник Сомов. – Они, что ли, тормозят во время своего краковяка?
– Не "со стопом", а "с топом", – сумрачно разъяснил от порога автор. – Топают, значит. Они же тяжелые.
– Тогда "сы" надо отдельно!
– Чего ты, Сом! Он же еще в школу не ходил никогда, – ревниво заступился Тем.
– Конечно, – поддержала Тема Кристя Самсун. – Только... "бабов Яг" это все-таки немножко неправильно. Или я ошибаюсь?
– Ошибаешься! – разозлился на нее Тем. А вожатая Шура сказала, что в стихах можно по-всякому.
– Это же поэтический образ, – вставил Демьян и провел пальцами по своей пушкинской шевелюре. Кей стеснительно подышал у двери и сообщил:
– А если это не правильно, я могу еще по-другому. Вот...
 
А избушки баб Ягов
Прыгают на семь шагов...
 
Редакция полегла животами на стол, застонала от сдавленного хохота.
Кей опять подал голос от порога. Негромко, но уже с дерзкой ноткой:
– А если не нравится, то отдавайте назад... Сами просили...
Его наперебой заверили, что "всем ужасно нравится, оттого мы и радуемся". Шура привела юного поэта к столу. Усадила на колени, дунула ему на волосы. Вытащила из них два репья. Он не противился, но и не размяк от этой ласки.
Шура обрела деловитость:
– Тем, перепечатай это, пожалуйста, набело... с необходимой корректурой. А черновик... то есть оригинал я возьму на память. Можно, Кей?
– Да, – великодушно сказал он и слез с колен. – Я пойду.
– Постой. А какую подпись поставить? С фамилией ясно, а имя? Иннокентий или лучше Кеша? Или... Кей?
– Лучше Кей, – сказал он, не отзываясь на улыбки. – "Иннокентий" – это долго писать. А "Кешу" я не люблю, это попугай из мультфильма.
 

2

 
Газета вышла на следующий день. "Стих" Кея был напечатан в первоначальном варианте, где "краковяк". А строчки. А строчки про "баб Ягов" и "семь шагов" Тем поместил в конце – в виде приложения. Потому что редакция так и не смогла решить, ч т о лучше.
Тем сделал к стихотворению большущую иллюстрацию. Бревенчатые избушки на курьих ногах водят хоровод в зарослях "цветущих цветов", а в ярко-синем небе "странной страны" – улыбчивая луна и рогатый месяц с хитрым глазом...
Кей сделался знаменит. Куплеты про "бабов Яг" и "баб Ягов" распевали по всему лагерю (на мотив модной песенки "Я люблю тебя, Катрин"). А малышовый отряд, в котором состоял автор, хором декламировал по дороге в столовую:
 
Ёлки-палки, лес густой!
Путь по лесу непростой!
 
Но Кей не возгордился. Он был по-прежнему тих и сдержан и старался держаться уединенно. Тем заметил это, когда в суете лагерных дел несколько раз натыкался на этого малыша с длинными пепельными волосами.
После полдника Тем заросшей тропинкой у забора (чтобы отдохнуть от многолюдья и гвалта) возвращался из столовой. И вышел к лужайке, на краю которой стоял в лебеде дощатый мусорный контейнер. Из-за контейнера появился Кей.
– Тем...
– Чего? – Тем (странное дело!) почему-то смутился.
– Вот... на, – Кей протянул ему промокший от ягодного сока кулек из тетрадного листка. Такого же, на котором были стихи.
– Что это?
– Тебе... – В кульке была крупная луговая клубника.
– Да ты что, Кей... Зачем?
Серые глазищи глянули требовательно.
– Потому что ты не смеялся. Когда читали стих. Все смеялись, а ты нет...
– Ну... спасибо, Кей. Давай пополам. Подставляй ладони.
Он мотнул светло-серыми легкими волосами:
– Нет... Ой!
– Что, Кей?
– Нитка сюда идет. Подожди... – И малыш опять укрылся за контейнером.
А на лужайке возникла Анита Назарова.
Это была ровесница Тема. Из второго отряда девочек. В лагере "Приозерном" все ребята, кроме самых малышей, были почему-то поделены по "мальчишечьим" и "девчоночьим" отрядам. На Тема Анита не взглянула. По-журавлиному прошагала через лебеду к контейнеру. Уперлась руками в бока, расставила длинные коричневые ноги. Отчетливо сказала:
– А ну, вылезай, обезьяна.
Кей покорно выбрался из укрытия.
"Ох, да это же брат и сестра! – сообразил наконец Тем. – Фамилия-то одна..."
Кроме фамилии, в них не было ничего похожего. Анита Назарова – с черными густыми волосами ниже плеч, с резко-синими глазами. Нельзя сказать, что красивая, – худая, очень курносая, редкозубая, но эти волосы, этот синий блеск... Многие пацаны заглядывались. Но Назарова держалась всегда строго, хотя и позволяла назвать себя попросту Ниткой. Тем порой тоже поглядывал на Нитку с интересом. Но украдкой. Признаться, он ее даже побаивался...
Братишка стоял перед Ниткой – голова ниже плеч. Волосы закрыли все лицо. Он переминался и кулаками заталкивал матроску под резинку на поясе.
– Перестань ежиться, – металлическим голосом потребовала Нитка. – Встань прямо!
Кей слегка поднял голову и обнял себя за плечи.
– Бродячая кошка, а не ребенок! На кого ты похож! Опять перемазался, как чертенок в камине!.. Где ты был? Я тебе что говорила? Если будешь еще болтаться неизвестно где, получишь о-пле-уху!.. Ну-ка, опусти руки! Кому сказала!..
Кей прижал локти к бокам, вцепился в кромки трусиков, зажмурился. Потом приоткрыл один глаз.
"Если ударит, сразу дам ей по шее", – с отважным обмиранием подумал Тем. Результат мог быть плачевным: Нитка Назарова не из тех, кто позволяет безнаказанно давать себе по шее. Но Тем держал у груди мятый, истекающий соком кулек с клубникой, и подарил ему этот кулек малыш Кей, и как можно допустить, чтобы этого малыша кто-то лупил на глазах у Тема! Пускай хоть самая родная сестра!
К счастью, сестра не дала брату обещанной "о-пле-ухи". Из кармана таких же, как у Тема джинсов – истертых и обрезанных выше колен – она достала платок, помусолила его и принялась оттирать у Кея щеки и локти.
– Трубочист! Сейчас же иди к умывальнику и отмывай все черные места! А потом отправляйся в палату и жди меня там, я дам тебе чистую рубашку... чучело...
Кей виновато глянул на Тема и, чуть косолапя, ушел с лужайки. И тогда Тем удостоился внимания Нитки.
– А ты чего глядишь? Не видел, как воспитывают обормотов дошкольного возраста? – Это она не сердито, а, скорее, с усталостью.
Тем честно сказал:
– Я боялся, что ты его ударишь.
– Я?! Его?! О, Боже мой... Да я его только раз в жизни отшлепала, да и то с перепугу...
– С какого? – спросил Артем. Было почему-то неловко обрывать разговор.
– С какого перепугу? Он весной удрал из детского сада. И на соседнем дворе забрался в пустую голубятню. В такой домик на столбах... Я прихожу за ним в садик, а там все на ушах стоят, в милицию звонят... Тем, я чуть не померла...
Так у нее вдруг доверчиво получилось: "Тем, я чуть не померла..." И Тем увидел, что она не строгая, а в самом деле уставшая.
У Тема не было ни братьев, ни сестер, но он представил себя на месте Нитки, и... холодок по коже. Тут и правда помереть недолго.
– А что дальше?
– И тут какой-то дядька приходит, держит этого паршивца за руку и говорит: "Полез я голубятню чистить, а там этот гражданин свернулся калачиком и спит. Не ваш ли?" Ну, тут я заревела и надавала ему сумкой по штанам. Пустой, хозяйственной... А он хоть бы хныкнул. Только моргает глазищами... Я говорю: "Чего тебя туда понесло?" А он: "Потому что эта будка – как избушка на курьих ногах..."
– Ему, видать, эти избушки сильно нравятся... – Тем был доволен, что можно не кончать беседу. – Вот и в стихах он про них...
– Ты не знаешь! Он же целую сказку про них выдумал. Даже не сказку, а... прямо научную теорию. Будто такие избушки к бабкам Ягам попадают случайно. Будто бабки их крадут и угоняют, как цыгане лошадей...
– У кого?
– У какого-то кочевого племени, которое называется "бомзайцы". Или "бомзайчане"... Будто это племя живет за дальними сказочными лесами и полянами, в таких вот избах. И прямо в них кочует с места на место, целыми деревнями. И будто каждая собачья конура тоже с куриными ногами, их конур этих много, они ходят за избушками... А еще скворечники. Только не все, а те, в которых не захотели жить скворцы. Эти скворечники слезли с шестов и крыш и бегают за избушками и конурами, как цыплята за наседками. Я говорю: "А кто в них живет, если не скворцы?" А он: "У этих жителей еще не придумалось название..." Семи лет человеку нет, а уже всякие фантазии в голове. Что дальше будет?
– Дальше будет хорошо, – пообещал Тем. – Писателем сделается, станет фантастику сочинять, как Кир Булычев...
– Но сначала он сведет меня в могилу!
– Да что ты, Анита, – осторожно сказал Тем. – Он хороший. Только его понимать надо. Маленькие это любят. Вот смотри, он мне клубнику подарил за то, что я вчера над ним не смеялся... На... – И он протянул кулек.
Нитка глянула ему в лицо блестящими, как осколки синего блюдца, глазами и... взяла ягоду.
– Да бери еще!
Нитка взяла еще две.
Она и Тем неторопливо пошли вдоль забора. Тропинка была узкая, Тем сошел с нее. Сорняки хватали его за ноги, но он терпел, чтобы идти рядом с Ниткой. А ее беспокоило все то же:
– Думаешь, этот "писатель" умываться пошел? Опять усвистал куда-нибудь... Если бы он свои фантазии в нормальных местах сочинял, где все дети! А то ведь заберется в самую глушь и мечтает там. А потом – брык на бок и засыпает. Сразу! Такое у него свойство. И не докричишься... Его и Кеем назвали поэтому...
– Почему?
– Потому что он как тот Кей, который удрал со Снежной королевой. Надо обойти полземли, чтобы отыскать его...
– Тогда почему тебя не зовут Гердой?
– Пробовали. Но я... выпустила все когти. Я это имя терпеть не могу. Оно какое-то... "г-р", "г-р", будто камни во рту перекатываются.
– Анита лучше, – согласился Тем. Набрался смелости и добавил: – Даже "Нитка" и то лучше.
– Анита – испанское имя. Моя мама была на четверть испанка. По своему дедушке.
"Была... – отдалось в Теме. – Была?!"
Нет, не отдалось. Это он сказал. Шепотом. И сразу испугался.
Нитка отозвалась тихо и просто:
– Ну да. Мама умерла в позапрошлом году. От сердца.
– Нитка... ты меня прости.
– Господи, да чего ты такого сказал? Спросил только...
Они вышли еще на одну лужайку – позади домика, где обитал малышовый отряд. Фанерное строение аж выгибалось наружу от веселого гвалта. Но на лужайке никого не было. На перекладине между столбом и высокой березой висели качели – широкая доска на канатах. Тем и Нитка поглядели друг на друга и... сели рядом на доску.
Качнулись.
– Кей, наверно, ждет тебя с чистой рубашкой, – осторожно напомнил Тем. Для очистки совести. А чтобы Нитка ушла, ему не хотелось.
И она не ушла.
– Никого он не ждет. Я же говорю: наверняка удрал. Он не терпит вот такого... коллективизма. – Она кивнула на домик. – Перед ужином опять придется искать.
– Ты... так и нянчишься с ним два года? Вместо мамы...
– Ох... скорей бы в школу. Может, поумнеет...
"А может, наоборот", – подумал Артем, у которого к школе было особое отношение. Но сказать это не решился.
Он не знал, как продолжить разговор. Сильно согнулся, стал чесать щиколотки. Искоса глянул на Нитку. Она пыталась дотянуться сандалеткой до валявшегося в траве красного мячика. Нога Нитки была в загаре, словно в длинном коричневом чулке. А между загаром и разлохмаченной джинсовой кромкой открылась полоска светлой кожи. На ней краснела длинная царапина – свежая, припухшая. Артем пожалел Нитку за эту болезненную царапину и тут же отвел глаза. А то перехватит Нитка его взгляд, подумает что-нибудь...
Он выпрямился. Они опять покачались. При каждом качании Ниткины волосы легко подымались над плечами. Она вдруг спросила:
– Ты о чем думаешь?
И тогда Тем, ужасаясь своей смелости, сказал:
– Я думаю... обычно у всех, у кого волосы черные, они прямые, гладкие и... тяжелые какие-то. А у тебя летучие, как паутина.
– Это я в маму.
Тем обрадовался, что знает теперь, о чем говорить:
– А Кей? Он в кого такой? В отца? – И тут же прикусил язык! Болван! А что, если отца тоже нет?
Своего-то отца он не видал, не слыхал. Мама говорить про него не любила: "Это был случайный в нашей жизни человек. Он не захотел про тебя знать. И куда-то исчез раньше, чем ты появился на свет... Темчик, разве нам плохо вдвоем?"
Ему было неплохо с мамой. Но у Нитки-то и у Кея – все по-другому!
Нитка сказала со вздохом:
– Нет, отец у нас не светловолосый. Он... коричневый такой и с веснушками. А Кей – сам по себе, ни на кого не похожий.
– А он... – чуть не задал новый вопрос Тем. И опять примолк.
Нитка в очередном качании толкнула наконец мячик. И с усмехнулась:
– Я знаю, ты хотел спросить, не привел ли отец Кею и мне мачеху.
Кей затеплел ушами. Глядя перед собой, Нитка сказала как-то отрешенно:
– Он не раз приводил. Толку-то... Поживут, поскандалят, и она уходит. Лучше бы никого не было... Лучше бы деньги на хозяйство давал, а то лишь пиво да приятели на уме...
"Вот она какая у них жизнь!"
Что тут скажешь?
И чтобы хоть как-то сравниться с Ниткой в семейном неблагополучии, Тем сумрачно признался:
– А я папашу своего никогда не видел. Он подался в бега, когда узнал, что я должен родиться.
– Может, и к лучшему, – так же сумрачно отозвалась Нитка.
– Может быть...
Они покачались еще. Потом Нитка прыгнула с доски, небрежно бросила: "Пока", и пошла прочь, будто вмиг забыла про Тема... Но нет, шагов через десять все же оглянулась. Быстро так, почти незаметно.
 

3

 
До ужина Тем ходил в сладковато-тревожном раздумье. Был ли этот разговор с Ниткой совсем случайный или... протянулась между ними какая-то паутинка? Хотя – какая? Зачем он Нитке?
Тем не обольщался по поводу своей личности. Понимал: и характер, и внешность не такие, чтобы нравиться девчонкам. Да не очень это и огорчало Тема в его двенадцать с половиной лет. Хуже другое: не было друзей и среди мальчишек. Не принимали его всерьез. Видимо, был он в глазах пацанов типичный "ботаник". То есть книгочей-зубрильщик и всегда послушный маме ребенок.
А ведь это не так!
Впрочем, Тема не обижали и сильно не дразнили. Знали, что в случае чего он может снять очки, попросить кого-нибудь "подержи, пожалуйста" и полезть в драку – не очень умело, но без боязни. И подтягивался на турнике он не так уж хило, и плавал не хуже других, и четвертое место занял в беге на шестьдесят метров, а все равно... Рисовали на него беззлобные карикатуры. Наверно, потому, что это было очень легко: перевернутая единица – нос, два ноля по бокам от него – очки, длинный минус под единицей – рот. А несколько торчащих в две стороны лучинок над очками – волосы. А каких только прозвищ не придумывали, так и сяк переворачивая имя и фамилию!
"Ар-тем-рюк".
"Тём – всё путём!"
"Тем-рюкзачок".
"Тем-рюк-зак – лихой казак".
Иногда окликали коротко: "Рюк!" (что было совсем уже глупо; известно, что "рюк" по-немецки это "спина"; хорошо хоть, что не другое место).
Была еще кличка "Терем" и даже "Тем-теремок".
Тем не обижался. А последнее прозвище даже нравилось: Теремком иногда называла его и мама.
...А Нитка... интересно все-таки, чего это она разговорилась с ним, с Темом? У нее и без того друзей и подружек пол-лагеря. Только и слышишь: "Ниточка, пошли с нами!.. Нитка, пойдешь на дискотеку?.. Нит, мы с тобой в одной команде!" Или это не те друзья, с которыми, повздыхав, можно поговорить о жизни?
За ужином Тем поглядывал в сторону девчоночьего стола, но стол был далеко, да и сидела Нитка к Тему спиной.
После ужина была дискотека, Тем не пошел (осточертело – одно и то же), гулял просто так. В одиннадцать часов (на час позже. чем полагается) вожатые наконец всех разогнали по постелям. В палате и за открытыми окнами была духота. Тем помаялся и улизнул через окно, чтобы освежить голову под умывальником. Но вода из крана бежала теплая. Не прогоняла из головы ни тяжести, ни всяких мыслей. Досадуя, побрел Тем обратно. Сосновые шишки кололи ступни. Нагретый воздух ну прямо липнул к спине – Тем улизнул из постели как был, в одних трусах и босиком.
На полпути к своему домику "М-2" (мальчики, второй отряд) Тем встретил Нитку.
Она тащила на руках Кея.
Тем узнал их издалека, хотя стояли густые сумерки.
Вообще-то летние ночи были светлые, хоть читай без лампочки, но сейчас в небе сошлись душные тучи, вдали погромыхивало, и сумрак сделался такой, что не разглядишь макушки высоких сосен (они росли по всему лагерю). Однако голова Кея светилась в темноте и Ниткины глаза, кажется, тоже. Будто синие огоньки.
– Ого, – сказал Тем, когда они с Ниткой сошлись на песчаной дорожке. – Это сокровище опять было в бегах? Где ты его нашла?
– В кладовке за игровой комнатой. Мечтал там один среди старых барабанов, а потом носом в коленки и бай-бай где сидел. Не разбудишь из пушки... – Она дышала с усилием.
– Давай его мне, – храбро потребовал Тем. – Умаялась ведь...
– Да ладно, я привыкла.
– Давай говорю.
Ого-го! Хотя и кроха, а вес нешуточный. Как Нитка таскает его каждый день? Тем выгнулся назад. Нести малыша было не только тяжело, но и неудобно. Волосы его отчаянно щекотали Тему плечо и нос – он даже чихнул на спящего Кея. Ноги у того болтались, твердая сандалия била Тема по бедру. К тому же приходилось придерживать локтем свои новые, с чересчур слабой резинкой трусы.
– Куда его? В цыплятник? – так назывался домик для малышни.
– Сперва надо ему лапы сполоснуть. Тут бочка недалеко.
Бочка с дождевой водой стояла рядом с длинной бревенчатой кухней, под водосточным желобом. Нитка стряхнула с брата сандалии, поболтала его ноги в теплой воде, вытерла их платком.
Потом они вдвоем (за ноги и за плечи) подтащили Кея к цыплятнику, там под лампочкой дежурила толстая вожатая Даля (для малышей – Магдалена Львовна).
– Наконец-то! Где вы его отыскали?
– В барабанах, – выдохнул Тем.
– Давайте сюда, я сама его уложу.
Потом, с сопящим Кеем на руках, Даля оглянулась в дверях и сказала для порядка:
– Вы оба тоже брысь немедленно спать.
– Само собой... – Ниткин голос был усталый и честный. – Я так набегалась за ним, что с ног валюсь. Лишь бы не уснуть по дороге...
Но когда они отошли, Нитка сказала теплым шепотом:
– Я наврала. Совсем не хочется спать.
– И мне... Ох, а сандалии-то остались у бочки! – вспомнил Тем. – Пошли за ними!
– Да ну их, никуда не денутся... Тем...
– Что?
– Давай сбежим куда-нибудь, а?
Он радостно обмер.
– Куда?
– Духотища такая. Искупаться бы...
– В купалке, наверно, вожатые бултыхаются. Сразу нас выловят.
– А давай на Запретку...
– С ума сошла, – искренне сказал Тем. И тут же перепугался: Нитка его запрезирает.
Но она зашептала очень убедительно:
– Тем, я ничуточки не сошла. Там же сейчас точно никого нет. Сторожей там и днем-то не бывает, а сейчас тем более. И купальщиков – тоже. Кто туда сунется в такое время?
Запреткой называлась водозаборная зона. Откуда качали воду для окрестных лагерей. В кирпичной будке стоял могучий насос, он гнал воду по трубам в цистерны и резервуары. Но включали его только днем и всего два раза в неделю. Техник придет и уйдет, а сторожей там и правда не водилось Охранял Запретку лишь щелястый забор с остатками колючей проволоки наверху и поблекшими фанерными объявлениями, которые всё запрещали и грозили штрафами.
За купание без спросу отдыхающим в лагере грозили суровые кары. "Вплоть до..." Но, конечно, самовольщики находились. И на Запретку проникали. Очень уж чистыми были там берег и твердое песчаное дно. Случалось, нарушителей ловили. Но пока еще никого не выгнали, дело кончалось каждый раз шумным нагоняем на лагерной линейке... Впрочем, ни ребята, ни вожатые не попрутся на Запретку сейчас, чуть не в полночь, это же больше километра по кустам и буеракам. К тому же, там неподалеку заброшенная мельница, про которую, конечно же, полно историй. Про всякие там блуждающие огоньки и туманные фигуры...
Тем не боялся огоньков и фигур (то есть не очень боялся). Он страшился разоблачения и скандала. Но если бы даже грозило Тему сожжение на костре, он все равно не сказал бы о своем страхе. Тем более. что сильнее страха было уже "замирательное" ожидание приключений. И не просто приключений, а с Ниткой. По коже разбегались то ли искорки, то ли снежинки.
– Нитка, только ты пойдешь впереди, ладно? Я и днем-то сквозь свои стекла вижу не всё, а сейчас, в зарослях...
– Конечно, Тем! У меня глаза как у кошки!
Пригибаясь, как два разведчика, они побежали к забору, где была всем известная щель. И скоро оказались за лагерем, в мягких, неколючих сосёнках.
– Тем, тут тропинка, давай руку, – и Нитка взяла его пальцы в горячую ладошку. Шагала она быстро, Тем поспевал следом, подхватывая левой рукой то очки, то трусы.
Потом сосенки кончились, начались валуны и шиповник – ладно хоть, не густой. А вверху – ни звездочки. Только низкая глухая тьма. Изредка выступали из нее кудлатые тучи с беспросветными провалами – это очень далеко зажигались медленные зарницы. Нитка при этом вздрагивала и сильнее сжимала пальцы Тема.
Густо пахло соснами, мхом, шиповником и всякой лесной и луговой травой. И еще был запах – от Ниткиных волос. Как у нагретого солнцем тополиного пуха, когда возьмешь его в пригоршню и уткнешься носом... Волос видно не было, но они отлетали назад и щекотали правое плечо Тема, когда он очень приближался к Нитке.
– Тем...
– Что?
– Уже скоро.
– Ага...
– Ты не очень исцарапался?
– Нисколечко.
– Тем... кроме тебя, никто из мальчишек, наверно, не пошел бы.
Теплая волна прошла по Тему. И от смущенья он брякнул сердито:
– Ох уж... что я, самый храбрый, что ли?
– Не в этом дело...
"А в чем?" – чуть не спросил он. Однако не посмел. Нитка решит, что совсем глупый...
– Нитка, а ты бывала на Запретке раньше? – "Вот дубина! Иначе откуда бы она так хорошо знала этот путь?"
– Конечно! И с девчонками, и одна... Я там знаю одно тайное местечко, в котором даже днем человека трудно заметить... Тем, я туда в тихий час бегала. А сейчас одна бы ни за что на свете...
Опять стали попадаться высоченные, как в лагере, сосны. И скоро возник в сумраке забор. Тем угадал его по запаху сухих досок и ржавой проволоки. Нитка выпустила пальцы Тема.
– Где-то здесь доска отодвигается... А, вот! Лезь за мной.
Тем расцарапал живот. Зато за щелястым шатким забором он ощутил уют и защищенность. По дороге сюда ему, правду сказать, чудились неземные чудища, вроде черных великанских осьминогов. А сейчас он... такое чувство, будто с ночной зловещей улицы попал на свой родной двор – тоже темный, но добрый и безопасный.
Вот странно... и хорошо. Ожидание близких приключений не пропало, но в этих приключениях не чудилось теперь никаких опасностей. Только радостное замирание и азарт.
– Нитка, где здесь твое секретное место?
– Идем... – и опять взяла его за пальцы.
Место было между остатками кирпичной стены и чем-то похожим на кривой домик, чья двускатная крыша одним концом уходила в воду. От крыши пахло теплым кровельным железом. Тем попытался приглядеться сквозь сумрак. Здесь. у воды, тьма была не очень густой. Вода слабо светилась и мерцала, будто в ней растворили алюминиевую пыль.
– Это старый ледорез, – шепнула Нитка. – Такая штука с острым гребнем на крыше. Раньше здесь была еще одна насосная станция, а ледорез защищал ее от льдин, когда весной они лезли на берег. Понимаешь, вода прибывает, а они лезут...
– Ага... – Тему ясно представилась атака ноздреватых ледяных пластов.
– А внутри там пусто, как в избушке. В случае чего можно укрыться...
– А куриных ног у этой избушки нет? – хихикнул Тем.
– Не знаю. Надо спросить у Кея... – Они сели рядом на песок.
Было тепло, влажно, пахло осокой.
– Купайся, – вздохнул Тем. – А я покараулю.
– А зачем караулить-то?
– Ну... ты же сама призналась, что боишься.
– Тем, я боялась идти сюда. И не кого-то боялась, а темноты. А еще – грозы. Вдруг она подкатится близко! – И выдохнула ему в плечо: – Тем, я грозы боюсь уж-жасно.
– Нитка... если честно, то и я. Ну, не совсем ужасно, но тоже. Только про это никто не знает. И ты – никому...
– Конечно.
Иногда быть откровенным совсем не трудно. Особенно в темноте и когда так вот... доверие друг к другу. И Тем не боялся, что честное признание уронит его в Ниткиных глазах. Скорее наоборот...
– Но здесь-то уже не страшно, Нитка.
– Да... Пошли вместе в воду.
– Нитка, я не могу. Я без плавок...
– Ну... можно ведь и так.
– А потом в мокрых трусах в постель?
– Дурачок. "Так" это значит без всего... Я ведь тоже без купальника. В нем нельзя. Наша Валентина постоянно у всех купальники щупает: не лазил ли кто-то в воду без спросу...
– Ты рехнулась? – слабым шепотом сказал он.
– Тем, да ты что? Темно же. И мы же... ничего такого. Давай ты отвернешься и зажмуришься, а я в воду. А потом я зажмурюсь, а ты – бултых. А в воде-то уже все равно... Тем, а то ведь обидно: шел сюда, продирался и даже не окунешься...
"А и правда..." Нырнуть, смыть с себя вязкую духоту и зуд захотелось отчаянно. И все же не это главное. Еще сильнее – желание сладкой запретной радости: частое стуканье сердца и веселый озноб. Вот оно – тайное приключение!
От приключений убегать нельзя, это нечестно. Это все равно, что убегать от судьбы. И... Нитка решит, что он трус...
– Только ты зажмурься как следует...
– Конечно! И ты. Давай...
Тем отвернулся, прижал к глазам ладони. Так, что в навалившемся мраке – желтые огоньки.
– Тем, считай до двадцати! – Шуршанье, легкий топот, плеск. – Ух, какая теплая вода! Тем, давай!
– Ты отвернулась?
– И зажмурилась!
Тем суетливо сбросил на песок трусы, положил на них очки. Сквозь "безочковое" туманное пространство различил на мерцающей воде темное пятно – Ниткину голову. Скорее, скорее... Головой вперед!
Ох, и правда тепло! Как в молоке, постоявшем полдня на солнечном подоконнике... Тем проплыл под водой несколько метров.
Оказалось, что купание без единого клочка одежды – совсем не то, что обычное купание. Сперва была стыдливая (и приятная) беззащитность, но почти сразу вода избавила его от этого чувства. Она была такая ласковая! Озеро приняло в себя мальчишку как свое родное существо, как рыбку, как... свою каплю! Тем растворился в нем. Он сделался частичкой этого озера, частичкой теплой темноты, частичкой природы. И даже... частичкой Нитки. Потому что она ведь наверняка ощущала то же самое.
Тем вынырнул, встал на твердом дне по грудь в воде. Дурашливо и бесстрашно фыркнул. Ниткина голова темнела в трех метрах, и слабо светились плечи.
– Тем... хорошо, да?
– Ага...
– Давай руку. Нырнем вместе...
– Нырнем...
Ниткина ладонь была по-прежнему горячая.
Они нырнули вдвоем и плыли в глубине секунд десять. Расцепили руки, выскочили на поверхность.
– Нитка, давай от берега и назад. Двадцать гребков туда и двадцать обратно.
– Давай!
Она плавала не хуже Тема.
Потом они по грудь в воде брызгали пригоршнями друг в друга и прыгали, опять взявшись за руки.
Один из таких прыжков осветила беззвучная, но яркая зарница.
– Ой! – перепугались оба и сели в воду по уши.
– Тем, ты извини, но я не успела зажмуриться.. Такая предательская вспышка. Но ты не пугайся, ты все равно был в воде выше пояса.
– А ты... я даже не знаю, я сразу ослеп. Да я и не вижу толком без очков, не бойся...
Тут над ними наконец грохнуло. Нитка взвизгнула и весело сказала в рифму:
– Ой-ёй-ёй, пора домой.
– Беги на берег, я отвернулся... Позовешь, когда оденешься.
Она позвала очень быстро:
– Тем, иди, я зажмурилась.
Стало темнее прежнего, Тем почти не различал Нитку, но все же опять застеснялся. Как назло долго не мог найти на берегу трусы и очки... Ох, вот они! Он торопливо запрыгал на песке. В этот миг ударили крупные капли, сверкнуло опять и грянуло.
– Ай! Тем, ты готов?! Бежим под крышу!
Они забрались внутрь ледореза. В запах гнилого дерева и грибов. Сверху застучало, забарабанило, загудело. Между досками на секунду высветились щели. И снова: бах, трах, тарарах! Тысячи железных ящиков с каменной горы!
– Мама... – Нитка мокрым плечом приткнулась к Тему. "Господи, а ведь у нее и мамы-то нет..."
– Не бойся...
"Не бойся, я сам боюсь..."
Ногами Тем нащупал позади себя широченную балку. Потянул Нитку:
– Давай сядем.
– Ага... Ой! – И прижалась опять. Потому что опять разгорелись щели и ударил трескучий разряд! Мокрые Ниткины волосы облепили Тема.
– Тем...
– Что?
– А все равно хорошо... Да?
– Конечно!
– А... давай завтра опять...
– Ох, Нитка... давай...
После этого гроза пожалела их и стремительно заглохла.
 

4

 
Обратный путь был труднее, но показался короче. Наверно, потому, что среди мокрых кустов и колючек было не до страха. Одного хотелось – поскорее добраться до сухой постели... Хотя нет! Хотелось еще, чтобы поскорее пришло завтра.
Попрощались у домика, где спал и ничего не ведал Ниткин отряд (тучи не разошлись, было все так же темно). Потом Тем пробрался к себе. Никто не проснулся. Тем натянул до носа простыню, стал смотреть в еле различимый потолок и вспоминать, что было. И так уснул – с ощущением радостной и запретной тайны.
В течение следующего дня они с Ниткой не подходили друг к другу. Даже не переглядывались издалека – чтобы никто ничего не заподозрил. Все было условлено заранее. Вечером, после одиннадцати – в таком же теплом сумраке, как накануне – они встретились у бревенчатой кухни, там, где бочка. Но в этот миг ударила гроза – похлеще вчерашней. И главное, долгая. Пришлось отсиживаться под навесом, где лежали дрова для кухонной печи. На плечи сыпалась древесная труха, и к щекам липли невесомые ленточки бересты. Нитка испуганно дышала у плеча Тема.
А когда стало ясно, что на Запретку сегодня не попасть, она шепнула:
– Тем, давай утром, а? Рано-рано, в четыре часа...
– Ты что! В четыре уже светло! Рассвет!
– Нас же никто не увидит. И мы... тоже друг друга не увидим. По очереди закроем глаза – и в воду... А в воде утром знаешь как здорово... И туман над ней. Будто в тумане купаешься...
– Ох, Нитка... А ты не проспишь?
– Нет, я умею просыпаться, когда задумано.
Тем тоже умел...
 
Сосны в раннюю пору казались черными, но заря на северо-востоке набирала силу. К этой заре, к светлой воде, Нитка и Тем выбрались после четверти часа пути по сырым зарослям и буеракам. Хотя нет, воды в тот момент не было видно. Ее скрывала пушистая шуба тумана. Будто облако легло на озеро. А в небе облаков не было, там растворялся золотистый свет.
– Тем, вода под туманом знаешь какая теплая! Как под платком из пуха!
– Не потеряться бы в этом тумане...
– Найдем друг дружку по голосу... Ну, я пошла первая, отвернись и закрой глаза.
Тем не только отвернулся и зажмурился. Не только прижал веки пальцами. Пальцы он растопырил и зачем-то большими зажал уши, а мизинцами нос – будто купальщик-новичок, собравшийся окунуться с головой. Закрытыми ушами он не сразу услышал, как Нитка зовет:
– Тем!.. Ну, Тем! Где ты? Давай! Не бойся, я тебя не вижу!
Он оглянулся. Нитки под медленно клубящимся туманом не было видно. Только синие трусики и белая безрукавка валялись на песке. Тем глянул вокруг. Светло, но пусто и... безопасно. Он бросил трусы и майку рядом с Ниткиной одежонкой, уронил на них очки. Потянулся, впитал в себя прохладу утра и бросился головой в туман.
Вода и правда была очень теплая – теплее, чем прошлой ночью. И Тем опять начал радостно растворяться в ней.
– Тем, ты где?
– Здесь я!
– Иди сюда! Я – вот...
Он смутно различил Ниткину голову и плечи. Почти наугад протянул руки. И снова Нитка и Тем сцепили пальцы. И заплясали среди шевелящихся туманных волокон, среди теплых брызг...
Трудно понять, сколько времени резвились они в этом первобытном, только для них двоих созданном и спрятанном от всего мира озере. Наконец выкатилось над дальним берегом солнце, похоже на громадную влажную звезду. Оно в полминуты съело взвившийся туман. Стала видна широченная золотистая вода. Ржавая крыша ледореза сверкала от влаги.
– Тем, пора. Отворачивайся, я побежала... Я заберусь в ледорез, буду волосы там отжимать. Крикну – и ты входи.
– Не вздумай через щели глядеть, когда я...
– Бессовестный, – почти всерьез обиделась она. – Вот надавать бы тебе шлепков, как Кею.
– Я хотел сказать: не взгляни в щель случайно...
– Глупый. Да я даже там зажмурюсь, пока ты не скажешь, что готов.
Потом она крикнула из укрытия:
– Выходи! Можно!
Тем, пока одевался, с опаской, но весело поглядывал на ледорез. Потом окликнул:
– Нитка, можно к тебе?
– Иди...
Было похоже на старый чердак. Низкое солнце разрезало сумрак плоскими горизонтальными лучами. Нитка сидела на балке и выжимала черные густые пряди.
– Тем, помоги, а? Чтобы скорее высохли... Бери в две руки и выкручивай, как сырое полотенце. Только не дергай.
Тем послушался. Сбивчиво затюкало сердце. Он сказал сердито:
– Все равно они останутся влажные. Вот заметит ваша Валентина, будет тебе.
– Навру, что бегала под душ, спасалась от духоты... Да они быстро сохнут... Ай, я же сказала: не дергай!
– Нитка...
– Что, Тем?
– Завтра опять, ладно?
 
Так было пять дней подряд. Вернее, пять рассветов. Рано-рано удирали они на озеро, и начинался праздник, от которого сладко замирала душа. Они понимали, сколько запретов нарушают (недаром же – Запретка!), но этот риск делал их тайную игру приключением.
Каждый раз они были на Запретке совершенно одни. Только один раз бесстрашно прошлась по песку похожая на кулика птичка – от нее осталась цепочка мелких трехпалых следов. Птичка весело проглядела на мальчишку и девчонку и вспорхнула.
– Не вздумай наябедничать, – весело сказала ей вслед Нитка с крыши ледореза.
Теперь Нитка и Тем, выбравшись из воды, не спешили одеваться. Пока Тем жмурился, Нитка забиралась на скат ледорезной кровли. Там она отворачивалась, и тогда залезал туда же Тем. Они оказывались почти рядом, но между ними стоял торчком полуоторванный кровельный лист. Тем и Нитка видели только головы и плечи друг друга.
От вздыбленного листа пахло теплой домашней крышей. То железо, на котором лежали Нитка и Тем, тоже было теплым, не успевало остыть за короткую душную ночь. Они обсыхали на утреннем ветерке, под первыми, не жаркими еще, но ласковыми лучами...
А потом – как всегда:
– Тем, я пошла, закрывай глаза.
Ни разу не нарушили они свое слово: даже краешком глаза не взглянули друг на дружку, когда раздетые. Ну... по крайней мере, когда на берегу.
В глубине Тем позволял себе открывать глаза. В воде он видел без очков гораздо лучше, чем на суше. Хотя виделось-то не много. Озерная вода была не очень прозрачная, в ней стоял желтоватый сумрак. Раннее солнце только гладило ее, но не проникало внутрь. Но когда Нитка проплывала совсем близко, Тем различал ее светлое тело, черный поток волос и темные от загара ноги.
Однажды Тем и Нитка сошлись под водой лицом к лицу. И Тем увидел, что Ниткины глаза тоже открыты! Даже здесь было видно, какие синие! Нитка чуть улыбнулась и... погрозила пальцем.
Тем перепуганно вылетел на поверхность чуть не по пояс. Нитка – следом. Тем успел заметить, что Ниткина грудь совсем как у пацана – никаких выпуклостей. Ну, или чуть-чуть... Оба тут же плюхнулись обратно – по горло. Поглядели друг на друга и... ничего не сказали. То, что случилось под водой, было там, в другом мире. А здесь опять все сделалось как раньше...
 

5

 
Наконец их кто-то выследил и "настучал" начальству. Кто именно, Тем не знал, и было ему на это наплевать. Нитке тоже. Плохо другое – чуть не растоптали сказку.
...Раннее утро этого дня было чудесным, как и прежние. Но к полудню стало пасмурно, зарядил дождик. Сперва теплый, не сильный, но упорный.
Этот дождик шумел за открытым окошком и после обеда, когда Тем лежал в кровати. Был "тихий час".
Летний лагерь "Приозерный" был не то, что давние пионерские лагеря, никто не требовал, чтобы в тихий час "дети" непременно спали. Можно было играть в шахматы, поставив между койками табурет с доской, можно болтать потихоньку. Главное, чтобы каждый был в своей постели. Некоторые читали – те, кого жизнь еще не отучила от такой старомодной привычки.
Тем взял с подоконника наугад чью-то потрепанную книжку. Оказалось, это "Повести и рассказы" А.Куприна. Тем быстро пролистал давно знакомые истории про белого пуделя, , про кошку Ю-ю, про слона, которого привели в гости к больной девочке... И наконец наткнулся на нечитанный раньше рассказ "Храбрые беглецы".
Речь шла о мальчишках, живших в давние времена в сиротском пансионе, вроде приюта. Ничего себе, приют! В бывшем дворце графа Разумовского! И постели за воспитанниками там заправляли специальные горничные или дядьки Матвей и Григорий... Хотя все равно сиротская жизнь – не мёд.
Девочки обитали в другой, строго отделенной от мальчишек половине пансиона. ("Как у нас, разделение на разные отряды", – подумал Тем). Десятилетний воспитанник Нельгин влюбился в смуглянку Мухину и однажды во время урока танцев сунул ей в руку записку с признанием.
Про "тайную связь" как-то узнало начальство.
"А на другой день, на уроке законе божьего, – читал Тем, – раздался в коридоре тяжкий топот и звон колокольчиков, отчего чуткое сердце Нельгина похолодело и затосковало...
– Нельгин! Иди-ка сюда, любезный!
И бедного влюбленного повели наверх, в дортуар, разложили на первой кровати и сняли штанишки..."
Тем от души пожалел беднягу, получившего за свою любовь от бесчувственного дядьки Матвея "двадцать пять добрых розог", но вместе с жалостью ощутил и тревогу. Предчувствие какое-то. Оно нарастало вместе с шумом дождя, который делался все неласковей. И стало совсем худо, когда в сенях фанерного домика послышались тяжелые шаги – у Тема тоже было чуткое сердце.
Шаги принадлежали дежурной вожатой Шуре.
– Темрюк, пойдем-ка со мной, голубчик...
На крыльце Шура накрыла Тема полиэтиленовым дождевиком. Но в этой заботе было что-то казенное, и она не успокоила Тема. По дороге к штабному домику Тем уже з н а л, зачем его туда ведут.
И не ошибся.
Нитка была уже там. Стояла перед голым дощатым столом, за которым разместился "состав суда". Она посмотрела на Тема понимающим взглядом, и он встал рядом, уронив на пол накидку.
За столом восседали вожатые Даля-Магдалена, Валентина, Демьян и директорша лагеря Анастасия Климовна. Младших инструкторов не было. Наверно, из-за деликатности вопроса решили их не приглашать, не играть в демократию. Шура тоже подсела к столу – рядом с кудрявым Демьяном (он часто задышал и отодвинулся).
Худая, похожая на пожилую английскую леди, Климовна с полминуты сокрушенно смотрела на Нитку и Тема – как добрая тетушка, которая не хочет, но обязана разоблачить и выпороть провинившихся племянников.
Нитка нагнулась и стала гладить пальцем свежую царапину под коленом. Дождь гулко стучал о фанерные стены, из окна пахло, как бедой, мокрыми сорняками.
Климовна села попрямее и сказала:
– Ну? Будем сразу признаваться или сперва поломаемся-поотпираемся? – Ее простецкая лексика не вязалась с английской внешностью.
Нитка, не разгибаясь, стрельнула в директоршу взглядом:
– Знать бы, в чем признаваться...
– В самовольном купании, дорогие мои! В побегах с территории лагеря и в проникновении в запретную зону! Вам разве не известно, что за каждое из таких дел, взятое даже в отдельности, грозит исключение?
Тем одолел противную слабость в животе и дрожание коленок. Что бы ни случилось потом, а надо поддерживать Нитку. Слабым голосом, но с намеком на дерзость, он выдал, глядя поверх судейских голов:
– Подумаешь. Сколько народу самовольно купается, всех выгонять, что ли?
Климовна далеко вытянула из воротника худую шею.
– Они просто купаются. Не в таком виде, как вы...
Вот оно! Масштаб скандала и тяжесть неизбежного позора были столь велики, что Тем не смог их почувствовать до конца. Умом все понимал, но большого страха (вот удивительно!) не было. Только тошно.
Нитка распрямилась, чуть улыбнулась Тему – быстро так – и скучновато спросила Климовну:
– А в каком виде?
– Ты сама знаешь!
– А ни в каком не "в виде", – тем же тоном сообщила Нитка. – "В виде", это когда люди друг друга видят. А мы даже ни разу не взглянули друг на дружку, когда в воду шли и обратно... Тем, скажи!
– Да! – Тем ощутил, что Нитка смелее его, крепче его. А он что, разве совсем хлюпик?
– Так мы вам и поверили, – деревянно сказала Ниткина вожатая Валентина.
В ответ Нитка так пфыкнула губами, что полетели брызги:
– Ну и не верьте! Мы-то все равно знаем.
Климовна запыхтела и стала слегка полнеть.
– Не знаю, что вы знаете. А вот когда об этом узнает весь лагерь... Что скажут ребята, а?
Помирать так с музыкой.
– Лопнут от зависти, – сказал Тем.
– Темрюк!! – Фанерный домик содрогнулся от вопля начальницы лагеря. Кудрявого Демьяна отшатнуло от нее прямо к Шуре. Он шарахнулся обратно.
А Нитка не дрогнула. И Тем почти не дрогнул.
Климовна отдышалась и застегнула верхнюю пуговку у ворота. И слегка успокоилась.
– Если ты, Назарова, утверждаешь, что вы "не смотрели", то какой смысл был купаться вот так... без всего?
Нитка пожала плечами:
– Чтобы не узнали. Валентина все время купальники щупает...
– А Демьян наши плавки проверяет, – мстительно добавил Тем.
– Не ври! – мальчишечьим голосом возмутился Демьян. – Это... один только раз! Потому что... стоит отвернуться, как вы уже в купалке!
– Ага, один раз...
– Пусть он не увиливает, – прежним деревянным голосом заявила Валентина. – Сейчас он еще скажет: "Чего такого, мы просто играли"... А от таких игр потом дети появляются.
– Валя... – сдержанно осудила дуру начальница.
– А что? Бывали случаи... Вы, Анастасия Климовна, сами знаете...
Тем не решился взглянуть на Нитку. Но "чутким сердцем" уловил: она вдруг ослабла, может заплакать даже.
И тогда он оглядел вожатых и начальницу. И отчетливо разъяснил им всем:
– От того, что люди в одном озере купаются, "дети" не бывают. Они бывают, если двое ночуют вместе. Где-нибудь в заброшенной сторожке. За территорией лагеря.
Демьян закашлял, а уши его зацвели. Девицы приоткрыли рты, Шура стала дергать косу. Климовна грудью легла на стол:
– О чем это ты, Темрюк?
– Да ни о чем. Просто пример... – А в душе тихое злорадство.
– С примерами надо быть поаккуратнее, – с назидательностью, но не очень уверенно разъяснила Климовна. – И... не знаю даже, что с вами делать... Для начала имейте ввиду, что вы получили по строгому выговору на педагогическом совете лагеря. А чтобы не было хуже, вы должны дать честное слово, что впредь... ничего такого... Ни разу! – Она опять выпрямилась по-королевски.
Нитка и Тем опять глянули друг на друга.
– Дадим, Тем? – спросила Нитка (а в глазах, кажется, смешинки). – Все равно погода испортилась.
– Ага, – с простодушным видом согласился он. А в душе, признаться, великое облегчение ("Неужели все обошлось?").
– Нахалы, – печально сказала начальница. – Марш по палатам и сидеть там, как мыши, до конца тихого часа.
Тем поднял с пола накидку. Нитка – свою, такую же. И они вышли на крыльцо. Там они молча глянули друг на друга и взялись за руки. А чего говорить-то? Грустно, что тайна и приключения закончились, но все равно они были... И... возможно, будут когда-нибудь еще.
Нитка и Тем пошли рядом по песчаной дорожке, под шуршащим дождем. Но всего несколько шагов. Сзади послышался голос Демьяна:
– Артем, постой! Разговор есть...
Тем попрощался с Ниткой глазами и дождался Демьяна. У того не было накидки, но Тем не сказал "давай накроемся вместе". Вот еще!
– Слушай, Темрюк, зачем уж ты так-то? – с нерешительной ноткой выговорил Демьян.
– Как "так"?
– Ну... ябедничать-то нехорошо.
– Вы это мне говорите?! Сами разнюхали, настучали про нас, а теперь...
– Тем, это же не я! Клянусь! Я даже не знаю, кто!.. Я за тебя перед Климовной заступался. А ты на меня такое... Как-то не по-мужски...
– А плавки лапать у пацанов – по-мужски?
– Да я не об этом. Зачем про сторожку-то?
– А-а! – Тему стало смешно. – А с чего вы взяли, что это про вас? И вообще... Туда ходят все, кому не лень. Весь лагерь знает. И Климовна. Она что, глупее других, по-вашему?
– М-да... Ну, ладно... Слушай, Тем, а можно задать тебе прямой вопрос? На честность...
– Ну...
– Вы, что ли, правда ни разу не взглянули там друг на друга?
– Да конечно же! – Тем вскинул лицо, по нему сразу ударили капли. Тем опять нагнул голову. Бесполезно объяснять. Как тут скажешь? "Мы же обещали друг другу... Иначе поломалась бы сказка... Тогда бы мы перестали быть теми, кто есть – Ниткой и Темом, у которых тайна..."
Демьян несколько долгих секунд шагал молча. Потом вздохнул:
– Ну, значит, я прав. Я Климовне так и говорил: "Ничего у них не было, просто игра в пионерскую любовь"...
В давние времена летний лагерь "Приозерный" назывался пионерским и были здесь трубы и барабаны, маршировки с бодрыми песнями, утренние построения отрядов с выносом знамени и подъемом мачтового флага. Потом пришли другие времена, и теперь все, что связано с пионерами, полагалось обхихикивать. И, если кто-то дурачась говорил "честное пионерское", значит, ясное дело, врал. Пионеры прошлых лет считались недоумками. Они умели только отдавать салюты, коллективно бороться за отличную успеваемость, каждый день гладили свои красные галстуки и не знали, чем девочки отличаются от мальчиков...
Тем сказал тихо и ожесточенно:
– А что, настоящая любовь, это когда только там, в сторожке? Ну и... – Он сдернул и скомкал накидку. – Вот, отдайте вашей Шурочке, это ее... – И побежал к домику "М-2". Хотелось заплакать, но в подступивших слезах не было горечи. Наоборот, что-то хорошее. Благодарность Нитке...
 

6

 
Больше они не бегали в Запретку. Не удалось бы теперь удрать незаметно. Да и рассветы сделались не те – пасмурные, хотя и не холодные.
Зато днем Тем Нитка постоянно были рядом – как бы назло всем (хотя, по правде говоря, мало кто обращал на это внимания). В одной команде играли в волейбол, вместе вызывались дежурить на кухне, рядом сидели у вечерних уютных костерков. И вместе каждый день искали Кея. Вытаскивали его из таких закоулков, куда нормальный человек и не догадается забраться.
– Все-таки ты настоящая Герда, – тяжело дышал Тем, выволакивая Ниткиного братца с кухонного чердака или из обширной конуры, валявшейся в репейниках (в прошлом году в конуре обитал сторожевой пес Тимка, осенью он сбежал; Кей был уверен, что у конуры скоро вырастут ноги). Потом они под навесом у цистерны отмывали пойманного беглеца. Нитка терла его, голого и тихо визжавшего, большущей деревенской мочалкой, а Тем поливал его шланга. И зорко следил, чтобы рядом не появились посторонние. Нитки и Тема Кей не стеснялся (сестра она и есть сестра, а Тем тоже вроде бы свой, Ниткин друг), но отчаянно боялся, что банную процедуру увидит кто-нибудь еще.
Потом он, вытертый насухо и одетый в чистое, убегал, чтобы исчезнуть снова.
– Нитка, а почему он иногда прихрамывает? Связку растянул, что ли?
– Нет. Это у него врожденное. Сперва сильно косолапил, а потом выправили... Вообще-то у него все нормально, он ведь даже танцами в детском саду занимался. Но если забудется – глядишь, опять начал ступню подволакивать. Такой разгильдяйщик...
Так прошла последняя неделя лагерной смены. Затем все разъехались. Нитка и Кей жили в поселке Коробчиха, в сотне километров от города. Тем понимал, что часто видеться не придется.
Так и случилось. Они переписывались иногда, но в письмах не было почти ничего от той короткой и почти сказочной дружбы в "Приозерном". Лишь один раз проскочило: "Кей, мы вчера чинили голландскую печь, отрывали железные листы, и они пахнут так же, как тот железный лист на ледорезе, в Запретке..." Да еще Кей иногда пририсовывал на письмах сестры кривую избушку на курьих ногах...
Минуло два года. И письма стали совсем редкими, а встретились Тем и Нитка лишь однажды, в девятом классе, на весенних каникулах. Ниткин класс приехал в городской театр на спектакль "Снежная королева" (бывают же совпадения!), и Тем тоже оказался там. Маме на работе дали бесплатный "благотворительный" билет. Тем поворчал для порядка, что "детская сказка для младшего школьного возраста", но что-то шевельнулось в его "чутком сердце", ожидание какое-то. И – правда...
Они увиделись в антракте, обрадовались, но было в этой радости и смущенье. Вязкое такое, с трудом одолимое. Говорили ни о чем – в первом антракте, во втором. Наконец Тем ухватился за спасительную тему:
– А как поживает бродяга Кей?
– Ну, как... Во втором классе уже.
– Учится-то нормально?
– А, троечник...
– Троечники тоже люди...
После спектакля тем проводил Нитку до поезда. Обещали друг другу писать чаще. И правда, в течение недели написали по два письма. Но потом опять все "спустилось на тормозах"...
Так бы оно и ушло в прошлое. Сделалось "памятью о детстве", если бы не новое обстоятельство. Нитка с отцом и Кеем (и с очередной мачехой) перебралась в город. Как-то удалось им поменять коробчихинский дом на городскую квартиру. Это случилось, когда Тем заканчивал школу.
Опять они увиделись и обрадовались друг другу. Но той весной и летом встречались не часто. И все как-то на бегу. Оба сдавали выпускные экзамены, потом Артем подал заявление в Гуманитарный институт, на истфак. Хотелось в археологи. Все лето он сидел над учебниками, пришлось даже уйти из секции дзю-до.
Вступительные экзамены закончились в середине августа, и почти сразу будущих первокурсников послали копать картошку на сельских полях. Вуз был не государственный, однако его начальство с официальными властями спорить не хотело, себе дороже. Раз нужны на осенней уборке "молодые и сильные", пусть едут. Тем более, что будущим археологам лишнее копание в земле не повредит – тренировочка...
Вернулись в октябре. И вот тогда-то у Артема и Нитки началось что-то вреде настоящего романа. Впрочем, нет, не настоящего, а тоже "пионерского". Потому что дальше поцелуев дело не пошло. Целовались в подъездах, в озябшем парке, в полутемном студенческом кафе. Осень была сухая и золотисто-оранжевая. Предновогодняя зима – ласковая, с искрящимся под фонарями летучим снегом, который был теплым, как тополиный пух. А Ниткины губы сперва были холодные, но быстро согревались и почему-то пахли, как мандариновые дольки.
Но целоваться удавалось не всегда. Потому что часто с ними был Кей, даже по вечерам. Нитка не любила оставлять его дома с отцом, который "опять взялся за свое..."
Подросший, одиннадцатилетний Кей вел себя деликатно. Случалось, что надолго отходил от сестры и Артема – то к игровым автоматам в кафе, то к ледяным горкам в саду с праздничной елкой. Но в этой деликатности Артем угадывал иронично-спокойное понимание: "Пожалуйста, я вам не мешаю..."
Никаких планов на будущее Артем и Нитка не строили. Было им хорошо, вот и все.
Потом надвинулась на Артема зимняя, первая в жизни сессия, которая убедила первокурсников, что студенческая жизнь – не сахар. И, "спихнув" последний экзамен, Артем отсыпался две недели – почти все каникулы.
В феврале Нитка поступила на какие-то портновские курсы, а у Артема заболела мама.
Весна прошла суетливо и тревожно. Свидания опять сделались редкими и короткими. Когда маму выписали из больницы, был уже май, и тень новой сессии грозно нависла над первокурсником истфака Темрюком. Артем был не из тех храбрецов, кто учатся через пень-колоду, на экзаменах уповают на счастливую судьбу, а при провале философски посвистывают сквозь зубы. Перед каждым зачетом он изрядно трусил, и это выматывало нервы. Так что о Нитке вспоминал он в ту пору далеко не каждый день.
А когда сдал последний экзамен, спохватился: что-то долго она не звонит, не приходит. У Нитки телефона не было, звонила она всегда с автомата. Артем побежал к ней домой.
Дверь открыл Ниткин отец. Щетинистый, опухший, полупьяный. Из-за него выглядывала помятая тетка в вязаном, с прилипшим мусором, платье.
Артем сразу понял: что-то не так.
– Анита дома?
– Может, и дома, – ухмыльнулся папаша. Рыгнул селедкой. – Только дом у нее теперь не тут...
– А где?
– Тю-у... – опять усмехнулся он.
– Я спрашиваю: где?
– А чё ты орешь?.. Уехала вместе с братцем.
– Куда?
– Куда? – вдруг скривился он. – А ты поищи! У вас ведь, никак, любовь? А любовь – она сила. Она это... через все преграды... Вот и... преодолевай... – И захлопнул дверь.
– С-сука, – сказал в эту дверь Артем. И вдруг изо всех сил разозлился на Нитку. Похоже, у нее что-то случилось, но предупредить-то могла! Хотя бы звякнула перед отъездом.
Несколько дней ходил он, то маясь от беспокойства, то глотая обиду, то вдруг успокаиваясь: "Ну, уехала и ладно. Проживу... А что между нами было-то? Не невеста же..."
С этим странным, тяжелым спокойствием он уехал на летнюю практику, на раскопки в Юташскую степь, где под слоем впервые распаханной целины были найдены остатки неизвестной культуры. Когда-то стоял там город – ужасно древний и непонятно чей.
И было все. как мечталось: сухая земля курганов, черепки с таинственным орнаментом, запах полыни, черные ночи с белыми звездами, костры, гитара. Друзья-приятели... Только тревога нет-нет да и возвращалась.
А потом покрытый пыльным загаром пацан- велосипедист привез из ближнего поселка телеграмму для Артем Темрюка. Телеграмма была от тетки. Умерла мама.
Умерла она не от своей давней и привычной болезни, а от сердца. Внезапно...
И потянулось потом длинное, пустое, похожее на пролившийся черный клей лето. Жизнь в пустой трехкомнатной квартире, где висели в прихожей мамины пальто и плащ, где стояла на кухонном столе мамина чашка, где полосы солнца лежали на нетронутой, Аккуратно застеленной маминой кровати. Где в каждом пятнышке света, в каждом скрипе паркетных плиток чудилась мама...
Довольно скоро напомнила о себе "суровая жизнь", которой плевать было на тоску и потерянность восемнадцатилетнего студента-историка. Нужны были деньги: тратить их на хлеб и картошку, платить за квартиру и телефон, покупать башмаки и брюки взамен совсем истрепавшихся...
Нашлись советчики: продай-ка ты, Тёма, эту большущую квартиру, купи однокомнатную, по дешевке, а оставшихся денег хватит тебе не меньше, чем на все годы учебы. Спасаясь от тоски, Артем окунулся в эту торгово-обменную компанию. Маклеры, фирмы, юристы, продажа вещей и мебели, беганье по конторам за всякими справками. Квартира ушла к другим владельцам. Артему сулили другую, маленькую, плюс изрядную сумму. Даже выдали небольшой аванс. Остальные деньги обещали вручить в день его вселения на новую жилплощадь. Но в этот самый день оказалось, что жилплощадь принадлежит другим людям, которые очень удивились визиту Артема: они только что вернулись с дачи и слыхом не слыхивали, что кто-то продал их квартиру. Идите-ка молодой человек, пока мы не вызвали участкового...
Все документы оказались липовыми. Улыбчивых маклеров как ветром сдуло. Артем пошел в милицию. Там поухмылялись и сказали: не надо было подписывать бумаги о продаже, не проверив десять раз, кто есть кто. Теперь обращайтесь в суд, но "дружески" предупреждаем – дело гиблое.
Артему опять стало все равно. Он перебрался к тетке, отдал ей почти все деньги и стал жить, ни о чем не думая. В серой беспросветной пустоте. Начались занятия в университете, но Артем почти не ходил на лекции. Болтался по городу или целыми днями лежал на кровати. Когда принесли повестку, он не сделал ничего, чтобы избавиться от призыва. Да, вуз не государственный, и студентам не полагалась отсрочка. Но можно было все же протестовать, отбиваться. Может быть, и отбился бы, если бы очень постарался. Кое-кому удавалось. А Артем, к тому же, в очках... Но не было желания что-то делать. Наплевать. Пусть все идет, как идет. По крайней мере, не надо ни о чем думать.
Ну и пошло. Казарма, "деды", разбитые очки. Пару раз он вспомнил приемы дзю-до. Это не очень помогло: чего ты можешь со своими приемами один против дюжины? Помогло другое. Однажды, глядя в бесцветные глаза щекастого сержанта, Артем процедил: "Пойми ты, ублюдок – мне все равно, что будет со мной. А тебе, я вижу, твоя шкура дорога. Вот и делай вывод..." Тот вместе с "дедами" вывод сделал, жить стало малость полегче. Но очень скоро оказалось, что первогодок Темрюк подписал заявление. чтобы его добровольцем отправили в неспокойные южные края. Доказывать, что подпись фальшивая, Артем не стал. Подумал: "Хуже не будет". Только сказал один на один командиру взвода: "Сука ты все-таки, подпоручик". И тот ничего, стерпел.
А потом было... Ну, в общем все, что было. И госпиталь. И возвращение. И утренняя летняя улица. И визг затормозившего "москвичонка" – Нитка вскочила из машины, бросилась через дорогу:
– Тем!
Они успели только обняться – вот так, с маху, посреди улицы – и обменяться парой слов. Пожилой дядька в "москвиче" нетерпеливо давил на сигнал.
– Это наш начальник смены на фабрике, он взялся подвезти меня. Там у нас спецзаказ... Тем, давай в пять вечера у фонтана, где раньше! А?
– Ладно, Нитка! Обязательно!
А может, она замужем? А может, все, что было, давно уже не имеет значения? Да и что было-то? Детство... И эти объятия посреди улица – тоже память о детстве... И все же светлый зайчик прочно поселился в душе Артема. Этакая надежда на будущую радость...
 

7

 
Они сидели на бетонном ограждении квадратного бассейна с тремя каменными дельфинами посредине. Фонтан не работал. Он и раньше не работал – в те дни, когда Артем и Нитка назначали здесь друг другу свидания. Впрочем, это было чаще всего зимой, а тогда какие фонтаны! Дельфины сидели, нахохлившись, в снежных шапках. А сейчас на сухом дне – лепестки отцветающих яблонь и пивные пробки.
Нитка, в пестро-синем сарафанчике, с синей лентой на черных волосах, прижалась к нему голым поцарапанным плечом (совсем, как прежняя Нитка, еще там в, "Приозерном"). Глядя перед собой, сказала требовательно:
– Давай без охов и ахов. По порядку, каждый про себя, что с нами было. Сперва ты.
– Нет, сперва ты...
– Нет, ты...
Он рассказал. Про то, предармейское лето – подробно. Про армию – коротко.
– А теперь вот опять... нищий студент. А ты? Небось, замужем?
– Дурень...
– Ты же так пропала тогда. Нежданно-негаданно...
Плечо у нее дернулось, затвердело.
– Тем... не было выхода. Я была такая... вся не в себе... Кея схватила – и на вокзал. В Ново-Картинск, к бабушке. Куда деваться-то...
– А что случилось?
– Ну... он же совсем с ума сошел. Сперва не сильно приставал, будто играючи, а в ту ночь полез по-настоящему...
– Кто?
– Ну, кто... Отец.
– Как полез?
– Тем... ну, ты совсем дитя, да?
– Гад какой... – выдохнул Артем.
– Ну да... Тем, я тебе писала потом. Два письма. Ты, значит, не получил... А после уж не до писем стало, когда случился этот ужас...
"В этом ужасе ты и нужна была мне", – хотел сказать Артем, вспомнив безысходность похоронных дней. Только вдруг, как у мальчишки, намокли глаза.
– А теперь ты... значит, опять здесь?
– Отец завербовался куда-то на Север. Он развелся с той... ну, которая тогда была у него. И она отсудила у него квартиру.
– А где же ты теперь?
– В общежитии, на фабрике. У нас комната на двоих.
– С Кеем?
Нитка отодвинулась.
– Господи... Тем...
– Что? – сразу ахнуло в нем темное эхо беды.
– Ты же... ну да. Откуда ты мог про тот ужас знать...
– Нитка, что?!
Она заплакала сразу, взахлеб, с крупной дрожью. Прижалась опять.
– Нету Кея...
 
Вот так...
 
Здравствуй, месяц и луна,
Здравствуй, странная страна...
 
Там избушки бабов Яг
С топом пляшут краковяк...
 
Наверно, не случайно сегодня вспомнились эти стихи. Там, на Пустырях.
Кей... Задумчивый малыш в полинялой матроске. Потом – независимый пацан с нестриженными пепельными волосами. Щуплый, невысокий – даже и не скажешь, что двенадцатый год... Последний раз Артем видел его позапрошлой весной, теплым майским днем. Случайно встретились на улице. Тем спешил в институт, Кей топал навстречу – в тесной выгоревшей футболке с цифрой "7" на груди, в стареньких пыльных джинсах.
– Тем, привет! Ты куда?
– Сдавать английский, будь он проклят...
– Ни пуха, ни пера!
– К черту! Скажи Нитке. что я скоро забегу к вам.
– Ага! – И зашагал вдоль усыпанного желтыми одуванчиками газона – легонький, беззаботный, и проскакивала в походке чуть заметная привычная хромота...
 
Оказалось, что в Ново-Картинске житье – тоже не радость. Никто не ждал там Нитку, да еще с братом! Бабка сама обитала в старом двухэтажном бараке, которому было уже полсотни лет, в тесной комнате. Конечно, приняла внуков, но, прямо скажем, без восторга. Нитка поняла, что везде надо пробиваться самостоятельно.
Хорошо, что нашлась в этом городе старая мамина знакомая, тетя Роза. Обещала устроить Нитку на местный швейный комбинат, где, вроде бы, всегда вовремя давали зарплату. Сказала. что поможет снять недорогую комнатку на окраине. На свои деньги купила какую-то льготную путевку для Кея – чтобы тот четыре недели прожил в летнем лагере и не путался у сестры под ногами, пока она будет хлопотать о жилье и работе.
Кей не хотел в лагерь. Ужасно не хотел! Потому что знал: будет скучать без Нитки. Он еще никогда не расставался с сестрой надолго.
– Тем, он даже заплакал, когда надо было садиться в автобус, – всхлипнула Нитка. – Будто чувствовал...
Автобус был маленький, на двадцать человек. Почти никто не уцелел, когда под ним взорвался могучий заряд тротила. Это случилось уже в конце рейса, недалеко от лагеря "Три богатыря". Говорили, что мафия свела счеты с каким-то бизнесменом, чьи дети ехали в этот лагерь... Чушь какая! Дети бизнесменов не ездят в такие места отдыха. Они ездят в Анталию и на Канары...
– Ты разве ничего не слышал про это?
– Слышал, конечно... Только разве я мог подумать, что там – Кей?
Он и правда слышал про взрыв автобуса, в котором погибли школьники. И, конечно, ужаснулся. Но ужаснулся привычно, на короткое время, потому что каждый день где-то кто-то взрывался, падали вертолеты и самолеты, летели с путей поезда, горели поселки, а на южных границах шла стрельба, от которой тоже гибли вместе со взрослыми ребятишки. Артем заслонился от событий взбесившегося мира своими заботами, потому что все равно ничем никому помочь он не мог. Так он говорил себе... И уж не потому ли вскоре с ним случилось... то, что случилось?
Так подумал он теперь. И через минуту спросил:
– Нитка, а где его похоронили?
– В Ново-Картинске... В общей могиле... Тем, многих ведь... было и не узнать. Да не то, что не узнать, а... Я Кея нашла только по браслету на левой руке. По плетеной "феньке" из черных и оранжевых проводков, я сама ему сплела незадолго до того... Тем, я тогда при этом при всем... при опознании... как-то окаменела. А потом уже, после похорон... меня почти месяц не могли привести в себя. Все чудились эти цинковые столы и... то, что на них. Тем, ты не представляешь...
Он сказал осторожно:
– Я представляю. Я видел...
– Что?.. А, да, конечно... – И Нитка взяла его холодными пальцами за локоть.
Все с той же осторожностью Артем спросил:
– Значит, сейчас ты совсем одна?
– Значит... – шепнула она. От волос ее пахло чем-то хорошим, знакомым.
– И я... Нитка...
– Что, Тем?
– Ты одна и я один. Мы... будто давно шли друг к другу. Может, судьба?
Он был уверен сейчас, что все говорит и делает абсолютно правильно. Потому что и правда – судьба. А что же еще? Тем более, что была в душе и щемящая жалость, и ласковость и резкая нежность от касания этого тонкого поцарапанного плеча.
Артем решительно прижал ее к себе.
– Нитка...
Она – умница. Не стала бормотать: "Я не знаю... Как же так сразу... Давай подумаем..." Прошептала только:
– Тем, а жить-то где?
– Я найду, где. Я знаю. Может, это даже лучше, чем... Ну, ты мне поверь. Идем!
– Ой, Тем! Я не могу! Мне сейчас опять на работу. Во вторую смену.
– Какая вторая смена в наши дни! Когда фабрики неделями стоят без работы!
– А у нас особый заказ, срочный, я же говорила! Мы шьем костюмы для концертных бригад, которые будут выступать на летнем городском празднике. На него приедут иностранцы...
– Опять пир во время чумы!
– Зато обещали заплатить сразу же! А если не приду, уволят...
Артем проводил Нитку до фабричной проходной. Поцеловал решительно, на глазах у всех. Сказал, что завтра в восемь утра придет за ней в общежитие.
– А сейчас я пошел выбирать замок для принцессы.
– Тем... мы там повесим фотографию Кея, ладно? У меня есть большая. Пусть он будет с нами...
– Да, – сказал Артем.
 
Вот уж не думал он, что так скоро придется вспомнить о предложении старика в панамке. Милейшего Александра Георгиевича. О свободном домике на Пустырях. Но пришлось. И хорошо! Все к лучшему... Только вот куда денешься от этой печали:
 
Елки-палки, лес густой.
Путь по лесу непростой...
Но за лесом тем, я знаю,
Сто волшебнистых лужаек...
 
Эта печаль будет с ними всегда, с Артемом и Ниткой. Так же, как печаль о маме, о прежних годах. О всем хорошем, что было...
Прежней дорогой Артем вернулся на Пустыри. Был восьмой час, но солнце светило еще вовсю – начало июня. Только тени стали длиннее. И круглая луна стала ярче, отчетливей. А месяц спрятался за крышами пустых цехов.
Среди эстакад и кирпичных будок, под изгибами ржавых трубопроводов, между упавших башенных кранов и опрокинутых вагонеток мирно, нетревожно звенела предвечерняя тишина.
Потом в тишину вплелись ребячьи голоса.
Несколько пацанов – уже не в индейских костюмах, а в обычных штанах и майках – кого-то выслеживали в чащах иван-чая и белоцвета. "Может, гоняют местных зайцев вроде Евсейки", – мелькнуло у Артема.
Ребячьи головы мелькали среди высоких стеблей, листьев и лиловых цветов-свечек. Один из мальчишек звонко скомандовал:
– Вы бегите к ручью, а я покараулю здесь! – и спиной вперед выбрался из зарослей на лужайку с желтым мелкоцветьем. Остановился, не оглянувшись на Артема.
И Артем остановился. Не вздрогнул. Просто подумал с печалью: "Это называется "отражение памяти". В самом деле, бывает так: о ком-то сильно думаешь и вдруг будто встречаешь его. А потом видишь – просто похожий.
Очень похожий. Знакомые пепельные волосы, знакомо растопыренные локти и узкие плечи... Господи, даже футболка та самая, с цифрой "7" на спине. Вдруг он обернется, и...
Артем скомкал в душе нелепую надежду. Сердито сказал себе: "Идиот. Прошло два года".
Если бы даже чудо (вернее, какое-то "сверхчудо"!), то все равно – он был бы уже не такой. Он превратился бы теперь в тощего длинного "тинейджера".
"Уходи", – с тоской попросил его Артем. Мысленно, конечно. Мальчишка попятился, приближаясь к Артему, но не оглядываясь. Остановился. Повел плечами. Постоял и пошел снова в заросли. Он чуть заметно припадал на левую ногу. Артем не выдержал. Не мальчишке, а себе сдавленно сказал:
– Кей...
Тот оглянулся. Обрадовался. И удивился, но не очень:
– Ой, Тем! Как ты сюда попал?
 


 

<< Предыдущая глава | Следующая глава >>

Русская фантастика => Писатели => Владислав Крапивин => Творчество => Книги в файлах
[Карта страницы] [Об авторе] [Библиография] [Творчество] [Интервью] [Критика] [Иллюстрации] [Фотоальбом] [Командорская каюта] [Отряд "Каравелла"] [Клуб "Лоцман"] [Творчество читателей] [WWW форум] [Поиск на сайте] [Купить книгу] [Колонка редактора]

Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

© Идея, составление, дизайн Константин Гришин
© Дизайн, графическое оформление Владимир Савватеев, 2000 г.
© "Русская Фантастика". Редактор сервера Дмитрий Ватолин.
Редактор страницы Константин Гришин. Подготовка материалов - Коллектив
Использование любых материалов страницы без согласования с редакцией запрещается.
HotLog