Владислав Крапивин. Мальчик со шпагой
Книги в файлах
Владислав КРАПИВИН
Мальчик со шпагой
 
Роман

<< Предыдущая глава | Следующая глава >>

 

8

 
На следующий день Серёжа пришёл в школу пораньше. У дверей учительской он дождался Татьяну Михайловну. Она сразу обеспокоилась:
— Ты меня ждешь, Серёжа? Что случилось?
— Я хочу вас попросить... Передайте, пожалуйста, вот эти дневники Нелли Ивановне, учительнице второго "А".
— Так... Значит, это ты?
— Я.
— Зачем ты это сделал?
Серёжа вздохнул и приготовился рассказывать.
Мимо них в учительскую прошагала завуч второй смены Елизавета Максимовна. Из-за двери донесся ее трубный голос:
— Татьяна Михайловна! Можно вас на пять минут?
Татьяна Михайловна досадливо оглянулась на дверь.
— Ты меня подожди, — попросила она. — Или нет, иди в класс. А на перемене все мне расскажешь. Хорошо?
Серёжа кивнул.
Но дожидаться перемены не пришлось.
Едва начался урок и Серёжа поднял руку, чтобы его вызвали, как в дверь заглянула тетя Лида.
— Кто тут Каховский? Ну вот, ты и есть... К директору.
— Иди, — с сожалением сказал Сергей Андреевич. — А я тебя спросить хотел. А то ведь троечка будет за четверть.
Как будто Серёжа сам напросился к директору.
Кузнечик рванулся было за Серёжей.
— А ты куда? — возмутился Сергей Андреевич.
— Я тоже должен...
— Если должен, позовут. Сиди.
Директор был новый, работал в этой школе первый год. Серёжа его не знал и никогда с ним не разговаривал, если не считать случая с Димкой. Директор преподавал у старшеклассников математику, и те прозвали его "А" в кубе". Имелась в виду буква "А" в третьей степени. Потому что имя, отчество и фамилия начинались у директора с буквы "А": Анатолий Афанасьевич Артемьев.
Что он за человек? Однажды Серёжа слышал, как десятиклассники говорили: "Во мужик! Все объясняет, как семечки щелкает!" Он-то объясняет. А ему самому что-нибудь можно будет объяснить?
Серёжа постучал в дверь директорского кабинета, услышал "войдите" и вошел.
Ну конечно! Желтый тюрбан Нелли Ивановны возвышался у директорского стола.
Татьяна Михайловна тоже была здесь.
"Сейчас начнется", — подумал Серёжа и почувствовал противную пустоту под сердцем.
Началось.
— Вот он! — произнесла Нелли Ивановна. Голос ее был твердо деревянный, как стук каблучков. — Полюбуйтесь, Анатолий Афанасьевич. Это и есть Каховский.
Директор несколько секунд смотрел на него молча. Он вертел в пальцах неочиненный карандаш и постукивал им по настольному стеклу. То одним концом, то другим.
Наконец сказал:
— Полюбовался. Проходи, Каховский, садись.
Он кивнул на свободный стул.
— Спасибо.
У Нелли Ивановны удивленно шевельнулись брови.
Татьяна Михайловна сидела подальше, у стены. Из-за плеча Нелли Ивановны она смотрела на Серёжу, как на маленького мальчика, разбившего банку с вареньем.
— Объясни нам, зачем ты устроил этот загадочный трюк с дневниками? — ровным голосом потребовал директор и положил карандаш.
— Из-за Грачёва, — сказал Серёжа.
— Вот-вот! Я так и знала! — взвилась Нелли Ивановна. — Он уже не первый раз выделывает такие фокусы из-за этого хулигана!
— А какой? — поинтересовался директор.
"Третий, — подумал Серёжа. — Первый раз — это с Мадам Жирафой. Второй — когда одноклассники лупили его у буфета, а мы с Наташкой их разогнали. Но про второй она не знает".
— В сентябре был такой возмутительный факт! — гневно продолжала Нелли Ивановна. — Я отправила этого Грачёва к вам, а он... — она ткнула острым ногтем в Серёжу, — он со своими дружками силой отбил его у дежурной...
Серёжа слегка разозлился и перестал бояться.
— Не силой, — возразил он. — Можно, Анатолий Афанасьевич, мне сказать?
— Ну?
— Это дежурная сама силой тащила Грачёва, а он так ревел, что все сбежались. Он от рева даже заикаться начал. Мы его потом к врачу отвели... Татьяна Михайловна, помните, я тогда еще опоздал?
— Да, действительно. — Татьяна Михайловна кивнула. — Я помню. Вообще-то Каховский никогда не опаздывает.
"Один — ноль" — подумал Серёжа. И стал ждать. В споре главное — не спешить. Пусть другой человек скажет все до конца. А потом надо отвечать — коротко и четко. Как защита клинком. Когда защита, а когда и контратака. А если возмущаться, перебивать, скажут, что грубишь, вот и все. И тогда, хоть лопни, не докажешь ничего.
Директор снял очки и так же, как карандашом, стал постукивать по столу.
— А скажите, Нелли Ивановна, — спросил он, — зачем вы этого... Грачёва... направили ко мне с дежурной?
Глаза у Нелли Ивановны сделались круглыми и несчастными. Она поднесла к груди сжатые кулачки.
— Да потому что сил моих нет! Я с ним воюю второй год! Это не ученик! Это... какое-то чудовище! Он делает все, что вздумается! А тут находятся дружки, которые его покрывают.
— Какой он мне дружок, — снисходительно сказал Серёжа. — Он еще маленький.
— А ты помолчи! — отрезала она. — Будешь говорить, когда тебя спросят.
Возражать было нельзя. А промолчать — значит показать, что виноват. Серёжа секунду подумал и покладисто сказал:
— Хорошо.
Директор и Татьяна Михайловна переглянулись.
— Вернемся к нашему главному вопросу, — предложил Анатолий Афанасьевич. — Ты, Каховский, утверждаешь, что убрал дневники ради Грачёва? Зачем? Спасал его, так сказать, от позора и бесчестья?
— От битья, — сказал Серёжа, и все внутри у него натянулось. — Его отец излупил бы за эту выставку, как... ну, не знаю даже. Как зверь.
— Это неправда! — возмутилась Нелли Ивановна.
— Это правда! — со звоном сказал Серёжа. — Если не верите, спросите Наташу Лесникову. Они с Грачёвым в одной квартире живут. Отец его все время бьет!.. А потом все удивляются, почему он такой псих...
— Серёжа, Серёжа, — предупреждающим тоном сказала Татьяна Михайловна.
Нелли Ивановна слегка растерянно произнесла:
— Я этому не верю, Анатолий Афанасьевич. У Грачёва такой деликатный папа. Я, наоборот, хотела его в родительский комитет...
Чувствуя, как летят все тормоза, Серёжа наклонился на стуле и, глядя прямо в рассерженные очи Нелли Ивановны, отчетливо сказал:
— Этот деликатный папа недавно так отделал Стаську, что он в синяках от шеи до пяток. А вы пишете: сорвал выступление.
— Вы это знали, Нелли Ивановна? — спросил директор.
— Я ничего не знала! Я повторяю, что не верю ни одному слову этого... этого...
— Серёжи Каховского, — сухо подсказала Татьяна Михайловна.
— Можно проверить, — сказал Серёжа. — Синяки не краска, за день не отмоются.
— А зачем ты убрал другие дневники? — спросил директор.
Он опять надел очки. Лицо у него было непонятное. То ли ему было все равно, то ли он сердился, но скрывал это. И если сердился, то на кого?
Серёжа не ответил на вопрос. Он сам точно объяснить не мог, зачем целиком опустошил "двоечную" витрину.
— Зачем же? — повторил директор.
— Как-то нехорошо было бы, — неуверенно сказал Серёжа. — У одного убрали, а у других стоят. А я ведь не знал, вдруг им тоже попадет...
— Вот как?.. — сказал директор. — А почему ты решил, что имеешь право вмешиваться в дела учительницы, изменять ее решение?
Серёжа даже удивился:
— Я и не думал, что имею право. Просто выхода не было.
— Не было? А разве ты не мог поговорить с Нелли Ивановной? Не мог объяснить ей?
— Нелли Ивановны в школе не было. Да и вообще...
— Что "да и вообще"?
Серёжа решительно сказал:
— Я думаю, она не стала бы меня слушать.
— Не "она", а Нелли Ивановна, — строго поправила Татьяна Михайловна.
Серёжа промолчал.
— Ладно, допустим, — сказал Анатолий Афанасьевич. — А про других учителей ты тоже так думаешь? Почему ты не посоветовался с Татьяной Михайловной? Мог бы и ко мне прийти. Ты решил, что и мы не будем тебя слушать?
— Нет... — растерянно откликнулся Серёжа.
— Так почему же? — с нажимом спросил Анатолий Афанасьевич.
— Я не догадался.
Директор откинулся на спинку стула и ладонями прихлопнул по столу.
— Вот видишь! Не догадался. И что же получается теперь? Ты хотел выглядеть борцом за справедливость, а стал нарушителем дисциплины. Причем грубым нарушителем.
Если он думал, что от этих слов Серёжа раскается и сникнет, то зря. Серёжа вскинул голову и посмотрел прямо в директорские очки.
— Я никак не хотел выглядеть! Я вообще про это не думал. Я думал про Грачёва и больше ни про что... Ну можно, я сейчас спрошу?
— Ну давай, — сказал директор, и Серёже показалось, что за очками мелькнули веселые искры.
Серёжа хотел точно подобрать слова, но получилось сбивчиво:
— Вот если вы идете по улице... А там бьют вот такого, вроде Грачёва... Ну, маленького. Вы же все равно полезете заступаться, правда? Вы же не будете думать, как тут выглядишь? А вчера ведь так же было. Ну, почти так же...
Директор опять взял карандаш.
— Логично, — сказал он вполголоса.
Потом спросил у Серёжи:
— А чего ты добился своим поступком? Убрал дневники, ладно. Однако ты же не мог помешать Нелли Ивановне рассказать на родительском собрании о плохом поведении этих ребят. Нелли Ивановна, очевидно, так и поступила. — Он повернулся к ней: — Я прав?
Нелли Ивановна раздраженно ответила:
— Ничего я не стала говорить и собрание скомкала. Объявила итоги четверти, вот и все... Я просто не знала, что подумать! Четырех дневников нет, все переставлено, переделано... В конце концов, откуда я знала: может быть, это вы или Елизавета Максимовна распорядились.
Она вдруг поняла, что сказала лишнее, и почти испуганно взглянула н Серёжу. И тут же рассердилась. И на себя за свой испуг, и опять на Серёжу.
— Ну что ж! Возможно выставка дневников — это была не лучшая выдумка. Но если все хулиганы из шестых классов будут лезть в учительские дела, как работать?
— Нелли Ивановна, — мягко сказала Татьяна Михайловна, — может быть, поступок Серёжи не следует называть хулиганством? Возможно, это горячность, ошибка, своеволие, но... Я учу его третий год и никогда не сказала бы, что Каховский хулиган.
— Нет, хулиган! — резко возразила Нелли Ивановна. — Если уж пошла об этом речь, я скажу. Бывают такие тихенькие до поры до времени, особенно в школе. А за стенами школы что они творят! Вы знаете, что выкинул Каховский летом? Со мной в институте учится Гортензия Павловна Кушкина, она старшая вожатая в девятнадцатой школе, а летом была вожатой в лагере "Смена". Она мне рассказала, как этот Каховский при всех, на линейке оскорбил начальника лагеря, а потом самовольно отправился домой. А когда за ним послали физрука, этот... "нехулиган" натравил на него собаку!
Серёжа вцепился в сиденье стула. Он посчитал про себя до семи. Но полностью сдержаться не смог.
— Все очень похоже на правду, — сказал он тихо, но язвительно. — Все почти так и было. Только чуть-чуть не так.
— Нет, так! — Нелли Ивановна даже притопнула. — И я не понимаю, почему из лагеря не сообщили в школу.
— А я понимаю, — сказал Серёжа. — Стыдно было. Им пришлось бы объяснить, почему я ушел.
— А почему? Ну-ка, скажи!
— Не будем отвлекаться, — перебил их директор. — Насчет лагеря мне известно, это другой вопрос. А сейчас вот что. Я думаю, Каховский извинится перед Нелли Ивановной за свой поступок и отправится в класс. Он и так уже пропустил пол-урока.
— Я не извинюсь, — негромко, но решительно сказал Серёжа.
— Каховский! — воскликнула Татьяна Михайловна.
— Почему? — сухо спросил Анатолий Афанасьевич.
— Потому что извиняться надо, если виноват. А если просто так, то зачем?
Директор поправил очки и спросил не сердито, а скорее с любопытством:
— Ты что же, считаешь, что ничуть не виноват?
— Может быть, виноват, — сказал Серёжа. — В том, что не догадался к вам пойти, чтобы сказать о дневниках... Но сейчас я извиняться не буду. Я не люблю, когда меня обзывают хулиганом и рассказывают про меня всякое... чего не было.
— Ты не любишь правду! — торжествующе заключила Нелли Ивановна. — Недаром ты и твои дружки в вашем клубе выгнали Сенцова. — Она повернулась к директору: — Это прекрасный ученик в седьмом "Б", вежливый, дисциплинированный. Его брат учится в моем классе. Я говорила с матерью, она места себе не находит от возмущения! Они выгнали его за то, что он отказался участвовать в уличной драке и честно сказал об этом.
— Его выгнали за трусость. И не я, а совет, — сказал Серёжа. — Они трое, такие здоровые, бросили в беде одного пятиклассника, самого слабого.
— Зато ты, я смотрю, ух какой смелый! Вроде тех смельчаков, которые гривенники у первоклассников отбирают по дороге в школу... И не старайся, мне твои извиненья не нужны!
Серёжа сжал зубы.
Анатолий Афанасьевич взглянул на часы.
— Каховский, у вас какой сейчас урок?
— Физика.
— Как у тебя дела с физикой?
— Не очень. Надо сегодня тройку исправить.
— Ладно. Иди в класс.
Серёжа встал. "Выходит, все?"
— До свиданья, — сказал он.
Директор молча наклонил голову.
Серёжа пошел к двери.
— Анатолий Афанасьевич! Значит, вы ему больше ничего не скажете? — раздался за его спиной взвинченный голос Нелли Ивановны.
Серёжа остановился, думая, что его окликнут.
— Пока нет, — устало сказал директор. — Иди, Каховский, иди.
Серёжа закрыл за собой дверь. И тогда услышал, как там, в кабинете, неожиданно окрепшим голосом директор спросил:
— А что я должен ему сказать, уважаемая Нелли Ивановна?
 
 
На урок Серёжа сразу не попал. На лестнице его встретила Юля, старшая вожатая.
— Взгрели? — сочувственно спросила она.
"Все уже знают про эту историю", — подумал Серёжа. И сказал:
— Обошлось.
— Ну и хорошо. Слушай, Каховский, поддержи идею.
— Какую?
— Давай назначим тебя октябрятским вожатым к второклассникам.
— Юля, — с укором произнес он, — мне сейчас по физике отвечать, а ты страшные вещи говоришь.
— Да я серьезно!
— И я серьезно. Нельзя же так пугать человека.
— Серёженька, у тебя получится. Ты вон как за них заступаешься!
— Одно дело — заступаться, другое — командовать.
— Ну ты же командуешь в клубе "Эспада". Ты там, говорят, не то адмирал, не то капитан.
— Это же в "Эспаде". Там у меня в группе нормальные люди, а не малыши. Они сами знают, как что делать, даже и не надо командовать. А к маленьким подход нужен.
— Желание нужно, — грустно сказала Юля. — Никто из мальчишек не хочет работать. В совете дружины девчонки, в тимуровском штабе девчонки... А мальчишки — кто в хоккейной секции пропадает, кто у вас в клубе, а про школьные дела и слышать не хотят.
— Ю-у-у-ля, — протянул Серёжа, — ты хороший человек, а говоришь... прямо не знаю что. Во-первых, у нас в "Эспаде" из нашей школы только несколько человек, все больше из сорок шестой и девятнадцатой. Даже обидно. Во-вторых, дружинную газету кто всегда делает? Воронины. В концерте сегодня у кого главный номер? У Кузнечика. То есть у Медведева. В барабанщики ты кого записала? Пашку Снегирева из четвертого класса. А где он барабанить научился? В "Эспаде" у Данилки Вострецова, есть у нас такой барабанщик. Жалко, ты его не знаешь, он в сорок шестой школе учится.
— Немножко знаю, — сказала Юля. — Это мой брат.
— Ух ты! — удивился Серёжа. — А я все не мог понять, на кого ты похожа. Знакомое что-то...
— Рыжие все похожи, — вздохнула Юля.
— Ты не рыжая, а золотистая. И Данилка тоже... Юль, позвони Данилке, пожалуйста, в клуб, он сейчас там. Пусть он мне свой белый ремень оставит. Я потом забегу, возьму. Мне для вечера надо.
— А пойдешь в вожатые?
— Ну, Юля...
— Не буду звонить.
— Слушай, Юля. Если тебе вожатый нужен, поговори с Наташкой Лесниковой. Она давно к малышам хочет, а все не решается.
— Она девочка. У меня и так все девчонки в активе.
— Она лучше всякого мальчишки, — сказал Серёжа. — Позвони Данилке, ладно? А то мне неудобно к телефону в учительской соваться. Ну, я побежал!
Когда Серёжа вошел в класс, все притихли и стали смотреть на него. Серёжа поймал встревоженный взгляд Кузнечика, улыбнулся и мигнул: "Все в порядке".
— Живой? — спросил Сергей Андреевич. — А мы уж тебя похоронили. Отвечать будешь? Ну, иди к доске, мятежная душа.
 
 
...Из школы Серёжа вернулся в шесть. А в половине седьмого позвонил Кузнечик:
— Серёжка, ты на вечер в форме идешь?
— Конечно!
— Я тоже хочу. А родители жмут. Говорят, зря, что ли, новый костюм покупали?
— Ну, не знаю... Я только в форме.
— Я тоже. Ну его, этот костюм, я в нем на жениха похож. А ты парадный ремень достал?
— Ага. У Данилки. Только надо в клуб забежать.
— А мне Митька принес, ему барабанщики подарили.
— Волнуешься перед выступлением? — спросил Серёжа.
— Нет. Почему-то нисколько... Знаешь, я сегодня письмо получил от того парнишки, из Чили... Четвертого сентября отправлено, за неделю до мятежа.
— Вот это да... Долго оно шло.
— Знаешь, Серёжа, я даже боюсь. Я думаю: а вдруг его уже в живых нет? Он ведь сын коммуниста, а фашисты стреляют во всех без разбора: и в больших, и в пацанов.
— Может, в партизаны ушел с отцом, — сказал Серёжа.
— Может быть...
— А что пишет?
— Не знаю. Брата нет, а сам я не могу перевести. Коротенькое письмо. Несколько марок прислал и свою фотографию. Я думал, они там все черные, смуглые, а он совсем светлый. На Митьку немного похож. А имя такое длинное: Алехандро Альварес Риос...
 
 
Вечер состоял из двух отделений: концерт и танцы.
В ожидании концерта мальчишки и девчонки толклись в коридоре у дверей зала.
К Серёже и Наташе подошла Татьяна Михайловна.
— Как настроение? — поинтересовалась она.
— Бодрое, — сказала Наташа.
— Спасибо, — сказал Серёжа.
— Кстати, могу выдать небольшую тайну, — сообщила Татьяна Михайловна. — Ради праздника. Нелли Ивановна требовала для тебя, Серёжа, строгого выговора, но мы с Анатолием Афанасьевичем убедили ее, что не надо.
— И она согласилась? — с большим сомнением спросил Серёжа.
Ну... как видишь. Хотя поведение тебе, конечно, придется снизить. "Примерного" уже не будет, только "удовлетворительное".
Серёжа засмеялся.
Татьяна Михайловна удивилась:
— Разве я сказала что-нибудь смешное?
— Ну, Татьяна Михайловна, вспомните: когда у кого из нас было "примерное" поведение? Разве что у девчонок, да и то не у всех.
— Да... Народ вы очень уж беспокойный.
— Зато веселый, — заметила Наташа. — Иногда плакать надо, а мы смеемся.
— Ты о чем это, Лесникова?
— О Стасике Грачёве. Он такой счастливый сегодня. Отец не отлупил, вот он уже и скачет от радости.
Татьяне Михайловне, видимо, не хотелось говорить о грустных вещах, она изменила разговор. Поглядывая на левый Серёжин рукав с голубой нашивкой и золотым капитанским угольником, она спросила:
— Это у вас такая форма в клубе? Красиво. Только почему такое странное название?
— Это испанское слово, — объяснил Серёжа.
— Я понимаю. Но разве не нашлось русского?
— А что такого? Есть, например, студенческий строительный отряд "Гренада". Я с ним летом встречался. Тоже испанское название.
— "Гренада" — это другое дело, — возразила Татьяна Михайловна. — Про Гренаду песня есть.
— Про "Эспаду" тоже есть песня, — сказала Наташа.
Серёжа удивленно посмотрел на нее, но спрашивать не стал.
Они прошли в зал.
А через несколько минут на сцену вышел Кузнечик с гитарой. Шестиклассники зашумели, зааплодировали.
Павлик Великанов поправил перед Генкой микрофон.
Кузнечик, не дожидаясь тишины, ударил по струнам. И тишина пришла сама, сразу.
Не успел Серёжа научить Кузнечика песне про горниста и всадников. Генка пел ту, старую, про летчика.
Но сейчас в этой песне, кроме знакомых слов, Серёжа услышал новые:
 
Прощаясь,
                 он шпагу,
                                 как надо,
Братишке сделать помог.
Испанское слово "Эспада"
По нашему значит "клинок".
Пока рассветы багряны,
Пока покой не настал
В ребячьих
                   клинках
                                 деревянных
Пусть крепнет упругая сталь.
 


 

<< Предыдущая глава | Следующая глава >>

Русская фантастика => Писатели => Владислав Крапивин => Творчество => Книги в файлах
[Карта страницы] [Об авторе] [Библиография] [Творчество] [Интервью] [Критика] [Иллюстрации] [Фотоальбом] [Командорская каюта] [Отряд "Каравелла"] [Клуб "Лоцман"] [Творчество читателей] [WWW форум] [Поиск на сайте] [Купить книгу] [Колонка редактора]

Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

© Идея, составление, дизайн Константин Гришин
© Дизайн, графическое оформление Владимир Савватеев, 2000 г.
© "Русская Фантастика". Редактор сервера Дмитрий Ватолин.
Редактор страницы Константин Гришин. Подготовка материалов - Коллектив
Использование любых материалов страницы без согласования с редакцией запрещается.
HotLog